В его логике мир устроен просто: если можешь – помоги, если взялся – доведи до конца, если ошибся – признай. А главное – всегда будь человеком. За этой формулой – детство в интернате, строгая дисциплина, лихие девяностые. Опыт, в котором быстро понимаешь цену слову и поступку.
Отсюда – храмы, помощь школам и детским домам, переводы на реабилитацию людям, которых он видит впервые. Он не любит слово «благотворительность». Называет это иначе: «Мое хобби». И добавляет – без тени иронии – что для него это радость.
Мы говорим с Виталием Рыльских – о порядке в городе, вере, деньгах и границе, которую нельзя переступать.
– Виталий Павлович, в 2017 году вы говорили: «для меня главное, чтобы в городе был порядок». Прошло почти десять лет. Челябинск стал более упорядоченным или нам еще далеко до идеала?
Сегодня регион привлекает серьезные федеральные деньги.
А ведь мало их получить – за них нужно отвечать, их нужно осваивать.
Я считаю, что команда Текслера работает активно. И это заметно. В городе стало красивее, живее – это главное.
– До идеала далеко. Но изменения видны – и это факт. Город начал преображаться. Им занимаются. Если сравнивать Челябинск с Екатеринбургом, это по–прежнему разные масштабы. У столицы Урала больше ресурсов – денег и населения. Но если сравнивать Челябинск начала двухтысячных и сегодняшний – разница очевидна.
Появились скверы, зелень. Набережная. Новые здания – тот же комплекс РМК. Закрытое футбольное поле построили силами цинкового завода. Новый мост. Город становится архитектурно интереснее. Посмотрите на проспект Ленина – липы высажены, поросль убрана. Ближе к ЮУрГУ – совсем другой вид. Озеленение стало более системным. Благоустройство в целом иное.
Огромная заслуга в этом – нынешнего губернатора. При всех предыдущих – и Сумине, и Юревиче, и Дубровском – что–то делалось, безусловно. Но сегодня регион привлекает серьезные федеральные деньги. А ведь мало их получить – за них нужно отвечать, их нужно осваивать. Я считаю, что команда Текслера работает активно. И это заметно. В городе стало красивее, живее – это главное.
– Говоря о деньгах. Многие проекты вы реализуете с личным финансовым участием. Почему для вас важно не ограничиваться административными решениями?
– Я всегда говорю: я родился в Советском Союзе, и то государство дало мне все. Оно меня одело, обуло, выучило. И я возвращаю то, что в меня вложили. Не назову это долгом. Нет. Мне это приятно. Если хотите, это мое хобби – делать людям добро. Я от этого получаю удовольствие. Правда получаю.
– Есть ли проект, которым вы особенно гордитесь?
– Конечно, в первую очередь храм в поселке Смолино – я его лично построил. Помимо этого, участвовал в строительстве храмов: при областной больнице, в местах лишения свободы, на Митрофановском кладбище.
– Почему это важно – строить храмы в колониях?
– Когда человек за колючей проволокой, у него появляется время думать. О своих поступках, о жизни. И вера в этот момент может многое изменить. Вот посмотрите: на СВО люди начинают больше верить. Потому что в сложной ситуации человек ищет опору. Верит, что есть силы, которые помогают.
Вера исправляет. Поэтому в местах лишения свободы обязательно должны быть храмы, молитвенные дома, мечети – чтобы человек через веру мог меняться.
Когда ты веришь в Бога и в сложной ситуации вдруг происходит что-то, что тебе помогает, – вот это и есть вера. Бывают моменты, которые кажутся неразрешимыми. А потом – раз, и ситуация решается. Кто-то помог, что-то сложилось. И ты думаешь: значит, такова воля Господня. Или ангел-хранитель рядом.
– Вы верующий человек?
– Да. Правда, в храм хожу не так часто, как хотелось бы. Но у меня дома хорошая коллекция икон. Зайдешь в комнату, перекрестишься, посидишь полчаса, книгу почитаешь – и уже другое состояние. Как будто остановился, подумал о чем–то важном.
– Вам эмоционально возвращается то, что вы делаете? Вот построили храм в колонии – чувствуете отклик?
– Возвращается. Однажды после строительства храма в колонии ко мне пришла женщина. Я ее не знал. Сказала: «Спасибо. Мой муж стал ходить в храм, изменился. Его готовят к условно–досрочному освобождению». Потом он сам пришел – с женой, с шампанским, конфетами. Просто сказал спасибо за то, что в колонии появилось место, где можно найти точку опоры. Значит, все было не зря.
– Как вы выбираете, кому помогать? Наверняка к вам приходят с десятками просьб.
– Это самый сложный вопрос. Когда общаешься с человеком лично, смотришь ему в глаза – многое становится понятно. Лукавит или нет. Действительно ли нужна помощь. Есть, к сожалению, те, кто просто привык просить. Таких тоже немало. А есть люди, которым действительно тяжело – и это чувствуешь.
Иногда подсказывают сотрудники, друзья: у человека несчастье, горе. Но в целом выбор всегда непростой.
– Что для вас важнее в благотворительности – адресная помощь или системная работа?
– И то и другое. Есть регулярная поддержка – ветеранам, школам, садикам. Попечительские советы. Это обязательства. А есть ситуации, когда нельзя ждать.
Узнал, что человеку срочно нужна реабилитация после инсульта – перевел деньги. Погиб сын сотрудника – помог с похоронами. У женщины внук остался один – поддержал. Парень выучился, сейчас служит в армии. Таких историй много.
– Некоторые бизнесмены говорят: «Я честно плачу налоги, пусть государство занимается социальной сферой – лечит больных, помогает нуждающимся. Я свою миссию выполнил». И в этом тоже, наверное, есть своя логика.
– Это в корне неправильно. Государство не всегда может сделать все, что надо. Поэтому люди, которые хорошо зарабатывают, обязаны помогать. В первую очередь – стране. Это может быть площадка во дворе, ремонт в школе, храм, помощь пенсионерам, детским домам. Налоги – это одно. Личное участие – другое.
– Вы объединяетесь с другими предпринимателями или всегда действуете в одиночку?
– По–разному. Например, последние годы идет СВО. Есть друзья, которые участвуют. Кто–то регулярно перечисляет крупные суммы, кто–то подключился позже. Деньги идут, закупается все необходимое. Мы получаем обратную связь от наших ребят – они пишут, благодарят. Это важно. Но в целом я не люблю собирать деньги.
Пятнадцать лет назад строили храм в колонии. Я ходил, просил: «Давайте вместе». Все соглашались, кивали, но дальше этого дело шло редко. В итоге плюнул и достроил на свои. Чувство такое, будто милостыню просишь. Мне это неприятно.
– Почему вы не создадите собственный фонд?
– Мне это неинтересно. Это время, отчетность, структура. И потом – за каждым фондом всегда тянется шлейф подозрений: а туда ли пошли деньги? Я за каждую копейку могу ответить – кому, сколько и на что дал.
– В вашем случае зачем отвечать, если это ваши личные деньги?
– Потому что если ты дал напрямую человеку – ты понимаешь, что помог. А если перевел куда–то, а деньги растворились? Ушли ли они по назначению? Когда я вижу, что на мои средства отремонтировали фасад, поменяли отопление, – я знаю результат. Смету проверяю, стараюсь, чтобы все было разумно по цене.
– То есть вы контролируете?
– Обязательно. Это даже не обсуждается.
– Был ли благотворительный проект, который изменил вас внутренне? Ваш взгляд на людей, на жизнь? С чем–то вы столкнулись, и это вас потрясло.
– Потрясение – это когда узнаешь о беде. Когда у человека горе. А когда помогаешь – это удовлетворение. Даже благодать. Например, детский спорт в нашем районе. Когда–то поселковые команды – Смолино, Федоровка – никому особо не были нужны. Ребята играли где придется, на полянах. Мы начали проводить турниры между поселками. Первые соревнования – это был настоящий праздник: медали, кубки, торты каждой команде, вода, форма. У меня был друг в Казани, он передал нам комплекты для ребят. Для них это было событие: форма мастеров, которые играют в Первой лиге.
Потом, когда появилась возможность, на базе школы – раньше это была 117–я, сейчас филиал 145–й – сделали хорошее мини–футбольное поле. Основную часть средств привлек депутат Госдумы Литовченко Анатолий Григорьевич, часть я добавил своих. Для поселка это серьезные деньги. Но дети получили нормальную площадку.
То же самое с хоккеем. Сначала сделали теплую коробку с раздевалкой – первую в районе. Подарили команде 15 полных комплектов формы: защита, маски, клюшки – все. Это недешевое удовольствие. Но когда видишь, как мальчишки выходят на лед, – понимаешь, ради чего. Они растут, становятся крепче, увереннее – это и есть то самое чувство. Не потрясение. А радость от того, что сделал правильно.
– Вы несколько раз сказали о вере как об опоре. А что она значит для вас лично?
– Когда ты веришь в Бога и в сложной ситуации вдруг происходит что-то, что тебе помогает, – вот это и есть вера. Бывают моменты, которые кажутся неразрешимыми. А потом – раз, и ситуация решается. Кто–то помог, что–то сложилось. И ты думаешь: значит, такова воля Господня. Или ангел хранитель рядом.
У меня мама была верующей, крестила меня. В то время даже коммунисты – многие – все равно были набожными людьми. Ходили в церковь, поминали усопших. Мы жили небогато. Ходили с мамой на Митрофановское кладбище, собирали с могилок яйца, конфеты, печенье – то, что люди оставляли. Это не считалось зазорным. Просто так жили. Но все равно вспоминали своих, говорили: «Пусть земля будет пухом».
Ощущение, что кто–то там, наверху, тебе помогает, – оно со мной с детства.
– Люди, пережившие голод, часто несут это через всю жизнь. Это ведь травма.
– Я бы не сказал, что это травма. До семи лет было тяжело. А потом я пошел в интернат. С понедельника по субботу был вполне обеспечен: кормили, одевали. Помню, когда сестра меня туда привела, у нее не хватало какой–то справки. Она плакала, просила, чтобы меня приняли. А когда вернулась, я уже был одет и говорю: «Няня, я здесь останусь, мне здесь нравится». С тех пор чувства голода я не ощущал. Но привычка осталась: еду в тарелке никогда не оставляю, доедаю обязательно. Это уважение к хлебу.
– Если бы детство было другим – сытым, беззаботным, – вы бы помогали людям так же?
– Трудно сказать. Думаю, все равно помогал бы. Есть же люди, которые выросли в достатке, но это не мешает им быть отзывчивыми. Есть Всевышний – возможно, он бы все равно привел к этому.
– Бывают ли у вас сомнения?
– Конечно. Без сомнений нельзя. Вечером, когда ложусь спать, всегда анализирую день: что сделал, что нет, правильно ли поступил. Жизнь не бывает только белой. Она как зебра.
– Что помогает сохранять внутреннее равновесие?
– Семья. Дом. Коллектив. Друзья. Когда есть близкие люди – легче переживать и черные, и белые полосы.
– Вы часто говорите, что вы советский человек. Какая эпоха вам ближе по духу – советская или постсоветская?
– Советский Союз мне ближе. Тогда все было понятнее. Пенсионеры выходили на пенсию и могли помогать детям, внукам. Люди не держались за работу до последнего. Была определенность. Понятные правила.
– Но если бы Союз не распался, вы бы не стали бизнесменом.
– Конечно, нет. Я бы стал руководителем какого-нибудь предприятия. Цель была – получить высшее образование. Мама говорила: «Витенька, стань инженером». В наше время ценились врачи, учителя, инженеры. О бизнесе тогда никто и не думал.
– В чем принципиальное отличие предпринимателей девяностых от сегодняшних?
– Сегодня бизнес ближе к государству. Налоги, прозрачность, ответственность за коллектив. В девяностые все было иначе. Правил игры не было. Государство не было регулятором. Жизнь была мутная. Люди выживали как могли, каждый сам себя регулировал. Кто к этому был способен – выжил. Кто нет – нет. Сейчас все прозрачнее.
– Самое рискованное управленческое решение в вашей жизни?
– Когда решил заняться цветами. Первый кооператив. Тогда это был риск.
– А решение расстаться с партнером?
– Оно было не рискованное – принципиальное.
– Объединение капиталов делает сильнее. Разделение – ослабляет?
– Если партнер честный – объединение усиливает. Если нет – разделение освобождает.
– В чем секрет профессионального долголетия?
– Порядочность. Если ты создал коллектив, люди тебя уважают и ты их уважаешь – это и есть долголетие. И желание работать. Ставить цели. Добиваться. Как только человек говорит: «Мне все надоело, пойду на пенсию» – все. Надо жить. Работать надо.
– Есть ли вещи, которые вы никогда не простите партнеру?
– Предательство.
– Какой совет вы бы дали самому себе двадцатилетнему?
– Будь порядочным. Не лукавь. Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе.
– Значит, в вашей жизни было, когда вы относились к людям иначе…
– Может, и было. В молодости человек эгоистичен. Хочет больше для себя. Но важно помнить: хорошо должно быть не только тебе. Всем. Я бы сказал себе: «Оставайся всегда человеком».
