Он создал успешный бизнес по производству автохимии, а заработанные деньги вложил в школу. Не свою – чужую. Построил здание, передал его в безвозмездное пользование и не вмешивается в учебный процесс.
Его ставка – на фундаментальные перемены, которые начинаются со смены парадигмы мышления, с эволюции базовых установок. Поэтому и вкладывается он не в косметические изменения городской среды, а в Человека. Твердо веря: любовь побеждает всё – и только она способна менять мир. Звучит утопично? Он убежден: все остальные методы человечество уже попробовало – и они не сработали.
С Алексеем Лавриком, основателем бренда Lavr, мы говорим о том, как вырастить «внутренний закон» – и почему любая среда без него остается декорацией.
– Алексей, в Челябинске сейчас бум красивой застройки: новые кварталы, стильные фасады. Но если человек переезжает туда со старыми привычками и дефицитами, город внутри не меняется. В какой момент вы поняли, что ремонтировать Челябинск нужно не со строительной площадки, а с трансформации мышления?
– Я вырос в Кирсарае. Это уникальный призаводской анклав, он всегда оказывался в центре межрайонных войн. Место красивое, но опасное – зона постоянных стычек, где погибло невероятное количество человек. Там и до сих пор страшно ходить. Строился этот район на моих глазах: вместо бараков и землянок у реки Миасс выросли девятиэтажки. Сегодня здесь можно увидеть даже детские площадки и спортивные элементы. Классический девелопмент. В детстве же единственным востребованным развлечением был огромный котлован, где мы катались на плотах из использованных кабельных катушек, постоянно жгли костры, делали «печёнку», и высокие тополя – место всех приключений. Интересно, сколь разношерстным был социум в этих новых домах. На одной площадке соседствовали: наша семья (папа–доцент, мама–инженер и мы с братом), таксист, прима драмтеатра и мужчина с 27 годами отсидки в анамнезе. Вот так удивительно был намешан весь дом – каждый со своими манерами и своим представлением о прекрасном. Машин было мало: хорошо если одна на подъезд. Сейчас район полностью застроен, машин столько, что мне байк негде поставить, когда я приезжаю к родителям. Внешнее благосостояние выросло. Но привычки не изменились. На месте котлована – «Красное & Белое». Тут же прямо у детской площадки вовсю курят и выпивают – и мужчины, и женщины. Придомовая территория ровным слоем устлана бутылками, под ногами хрустит битое стекло. Отовсюду звучит мат. Атмосфера такая, что ребенка одного не отпустишь. И в ответ на замечание хорошо, если услышишь: «Ну и что, что меня видно? Ну и что, что я матерюсь? Я так живу».
А недавно наш двор выиграл госсубсидию. Новую площадку поставили коряво и бюджетно, после дождя вокруг стоит грязь. Формально задачу выполнили, а по факту ничего не изменилось. И вот мой главный вопрос: что конкретно меняет девелопмент?
Это ведь не про площадку. Это про внутренний закон у человека.
– То есть сознание определяет бытие?
– Я думаю, сегодня человеком никто системно не занимается. Ни тем, кто живет в среде и ею пользуется, ни тем, кто ее создает – архитектором, строителем, чиновником. Много разговоров про патриотизм, много попыток «прошить» что–то силой, много натаскивания на навыки – потому что работать некому. Но про человека – про зрелость, ответственность, уважение к другому, к детям, к пространству – очень мало.
Можно поставить хоть золотые унитазы на улице – если внутри пусто, это все будет либо недоделано, либо сломано, либо загажено. Поэтому я и пришел к простой мысли: менять надо не фасады – начинать надо с человека. С воспитания. С того, какие мы родители и какую норму мы показываем детям каждый день.
– Сколько лет «Школе Разума»?
– Саму школу основали две многодетные мамы 18 лет назад. Здание существует шестой год. Мы закончили строительство пять лет назад, и школа переехала в нормальный, взрослый ресурс.
– То есть изначально это не ваше начинание?
– Не мое – и до сих пор не мое. История простая: две сильные женщины создали для своих детей ясли, потом сад, а потом доросли до школы. За основу взяли методику Монтессори – гуманную педагогику, которая действительно творит чудеса как с детьми, так и с родителями. И эта уникальная образовательная среда скиталась по арендным помещениям. Мы пришли, когда сыну было девять месяцев. Сейчас Олегу двенадцать лет. Он прошел путь до школы, когда выяснилось: съемное помещение выставили на продажу. Найти адекватную площадку было почти нереально – школа была на грани исчезновения. И тогда мы, как активные родители, решили: надо создать им базу.
– Как это устроено юридически? Вы инвестор, владелец, партнер?
– Мы сразу договорились по–взрослому, без хитрых схем: земля и здание – в собственности моей семьи. Но школа получает этот ресурс в безвозмездное пользование. И ключевое: мы не вмешиваемся в педагогические процессы – это их детище, их ответственность, их методика, их команда.
Мы остаемся в статусе активных родителей: участвуем в жизни школы, в мероприятиях, можем проводить занятия с детьми – походы, спорт, какие–то смысловые истории. Но не управляем учебным процессом. За все годы мы ни разу не нарушили этих договоренностей, ни разу не вызвали переживаний друг у друга.
В сентябре мы передали школе еще одно здание – также в безвозмездное пользование. Периодически она требует дотаций: текущие расходы у них все больше получается закрывать самим, а крупные вложения мы берем на себя. За последние три года почти удалось выйти на баланс «околоокупаемости», дотации сильно уменьшились.
– Вернемся к педагогическому процессу. В 1975 году Мишель Фуко написал книгу «Надзирать и наказывать». Он рассказывает о том, как создавались институты контроля в европейской цивилизации. Тюрьма, казарма, завод, больница, школа – все имеет одинаковую структуру. Поделено на ячейки. Все сидят или лежат в порядке, удобном для наблюдения. Отвечают с разрешения. Все оценивается. Школа Монтессори отказывается от парт, звонков, директивных команд. Фактически совершает микрореволюцию – демонтирует дисциплинарную матрицу. Легко ли это делать в индустриальном городе, где фабричный код впитывается с молоком матери?
– Я бы очень не хотел, чтобы вы написали о нас, как о тех, кто сопротивляется системе. Мы не воюем – мы просто по–другому относимся к ребенку. Если ребенок приходит в Монтессори–среду рано, то для него не существует «фабричного города». Ему все равно, где он живет – в Челябинске, в Милане или в деревне. Он ребенок. И если эта среда построена на заботе, уважении и развитии субъектности – сначала человеческие качества, потом навыки, – он идет своей траекторией. Учится выбирать, пробовать, ошибаться и отвечать за выбор.
Настоящее противоречие не в ребенке. Ребенка приводят родители. А образовательный процесс – это всегда треугольник: ребенок, школа и родители. И вот взрослым перестроиться бывает сложнее всего.
– В чем именно требуется перестройка?
– Отказаться от привычки управлять ребенком через давление. Я часто вспоминаю историю школы Шалвы Амонашвили – моего учителя. Когда в Тбилиси запускали экспериментальную гуманную школу, родителям честно сказали: «Это эксперимент, но мы в него очень верим. Просим вас: не задавайте сложных вопросов. Попробуйте просто не мешать. Не практикуйте дома то, к чему привыкли, – наказания, повышение голоса, рукоприкладство. Доверьтесь нам. И давайте посмотрим, как ребенок начнет расцветать».
Результаты были фантастическими: дети проходили программу быстрее, сами хотели идти в школу, любили педагогов. Образовывали крепкие семьи: пять браков – и ни один не распался. Вырастали принципиальными, честными, глубоко патриотичными людьми, по–настоящему любящими свою родину – без лозунгов, изнутри.
– Удивительные вещи творятся, если отказаться от насилия.
– Именно. Поэтому школа смотрит не только на ребенка – но и на родителей. Мы задаем прямой вопрос: «Зачем вы сюда пришли?»
– И вы можете отказать?
Сегодня человеком никто системно не занимается. Ни тем, кто живет в среде и ею пользуется, ни тем, кто ее создает – архитектором, строителем, чиновником. Много разговоров про патриотизм, много попыток «прошить» что–то силой, много натаскивания на навыки – потому что работать некому. Но про человека – про зрелость, ответствен–ность, уважение к другому, к детям, к пространству – очень мало.
– Можем. И довольно многим отказываем. Все заметно уже на входе. Человек говорит: «Я очень к вам хочу». Ты спрашиваешь: «А что вы про нас знаете?» В ответ: «У вас красиво, подружка водит – довольна» – это не про ценности, это про витрину. Собеседник даже не попытался понять, как здесь устроена жизнь и почему эта среда подходит не каждому.
Свобода – штука требовательная. У нас в школе почти ничего не закрывается (кроме того, что действительно нельзя – условно, химических реактивов). Если ребенок забыл телефон на диване – его никто не утащит. Это настройка среды на доверие и ответственность. И если взрослый из другой культуры контроля на это смотрит и воспринимает как странность, значит, ему будет сложно – и ребенку тоже.
Если ученику предлагают оставить телефон на время учебы, а он отстаивает право держать его при себе и родители не понимают, почему нельзя, – это не к нам. Мы никого не заставляем и ничего не «отбираем» – у нас даже слова такого нет. Мы объясняем: в школе есть правила. Ты приходишь в гости – живешь по правилам дома, куда пришел. Не потому, что тебя ломают, а потому, что так устроена среда. Во время занятий телефон лежит в определенном месте, ты сам его туда кладешь. Если нужно – на перемене подошел, воспользовался. Вопрос не в телефоне, а в том, готовы ли ребенок и родитель принять рамку. С подростками, кстати, сложнее – они приходят с уже сформированными ценностями «другой системы», и перестройка дается тяжелее.
Монтессори–образование совсем другое, человеку со стороны трудно понять, как это работает. Простой пример: я купил сыну красивую азбуку и похвастался в школьном чате. Мне говорят: «Если будешь неправильно учить азбуке, лучше вообще убери». Я: «В смысле, как можно неправильно учить?» Дело в том, что в Монтессори не учат названия букв «А, Бэ, Вэ, Гэ». Учат звук. Потому что из звуков «б–а–б–а» получается «баба». А из «бэ–а–бэ–а» – нет. Кажется мелочью, но иллюстрирует механику мышления.
Все строится на материалах, которые приводят к пониманию. Куб – как реальный объем, а не формула. Большой, деревянный, метр на метр, который ребенок может сам разобрать на части вплоть до кубика в один сантиметр. Он не заучивает, он проживает понятие.
Первыми словами моего сына были «кондиционер», «фронтальный погрузчик» и «асфальтоукладчик». Представьте картину: вот он маленький стоит в холле бассейна – взрослые оглядываются: кто это сказал, этот шкет?!
Монтессори – про то, что ребенок в уважительной, продуманной среде сам берет ровно то, что ему нужно. И берет много. Но повторю: ключевое условие – чтобы родители были готовы идти вместе со школой, а не требовать от нее «удобного сервиса».
– Почему важно думать об уважении к личности ребенка – видеть в нем субъект, а не объект контроля, защиты и «правильной» заботы?
И тут мы начинаем видеть страшное противоречие. С одной стороны, государству, обществу нужен удобный человек. С другой – этот удобный человек мало что может. Регулирование общества построено на внешних причинах – уголовном, гражданском, трудовом кодексе, на наказаниях. А мы хотели бы общество, где у людей внутри свой закон – совесть. Поэтому субъектный человек, субъектный ребенок, субъектное образование – это когда мы хотим раскрыть в человеке лучшее, помочь найти свое предназначение. И ставим это во главу угла.
– Я уже говорил про школу Амонашвили: государство захотело развиваться и решило попробовать свободу личности. Увидели невероятный результат. Даже педагоги напряглись: дети могут проходить школу быстрее – не за десять, а за восемь лет. Это же здорово – экономия, рано выходят на рынок труда. А потом включается другое: «Стоп. А нам точно нравятся свободные, субъектные люди?» Потому что субъектный человек – это человек со своим мнением. Он привык, что с ним считаются. Он не «винтик». Возникает противоречие.
Здесь надо понять: наше представление о жизни сильно искажено. Маленький пример. Вчера разговаривал с детьми в лагере – объяснял, почему у нас «неДетский центр» и почему мы ставим целью воспитывать родителей. Просим детей: «Помогите нам воспитать родителей. Вам лучше известно, как вас надо воспитывать. Давайте вместе поможем родителям. Они забыли, как были детьми. Если бы помнили, не оскорбляли бы ребенка, не наказывали, не позволяли бы себе агрессии». Дети соглашаются. Вдруг один мальчик говорит: «Я согласен, их надо учить быть родителями. Мы взяли котенка, ему четыре месяца. Он, естественно, то порвет что–нибудь, то поцарапает. Папа на него орет, а мама бьет его тапком». Это тест на гуманность: для кого–то норма («мы их в деревне пачками топили»), а для кого–то – недопустимо.
Спрашиваю мальчика: «Кот чей?» – «Мой». – «А ты не можешь сказать родителям: «Это мой кот, я не хочу, чтобы мое шлепали тапком, орали, наказывали. Можно я буду его воспитывать сам?» Он подумал и отвечает: «Не получится, Алексей. Не дадут мне моего кота воспитывать».
Вот с этого и начинается разговор о субъектности. Не с лозунгов. А с того, что у ребенка появляется право голоса – и взрослые учатся его слышать.
Есть два полюса. Первый – когда мы делаем удобных людей. Людей, которые легко подчиняются. Казалось бы, удобные люди могут построить хорошее общество. Но если мы посмотрим на историю человечества, то увидим: удобные люди не строят общество. Они встраиваются в ячейки. Соблюдают, а не пишут правила. Таким нужны системы штрафов и поощрений. И общество так и не нашло путь, где удобный человек будет до конца удобным. При этом появляется другой недостаток. Мы ведь чего хотим? Чтобы человек проявлял инициативу. Чтобы был творческим. Чтобы максимально раскрывал свои таланты.
– Брал на себя ответственность.
– И был патриотом не потому, что сказали, а потому, что любит речку, в которой с детства купался, и того же кота, с которым в кровати играл. Это человек, способный создавать надежную семью, ценить отношения, любовь. И тут мы начинаем видеть страшное противоречие. С одной стороны, государству, обществу нужен удобный человек. С другой – этот удобный человек мало что может.
Регулирование общества построено на внешних причинах – уголовном, гражданском, трудовом кодексе, на наказаниях. А мы хотели бы общество, где у людей внутри свой закон – совесть. Поэтому субъектный человек, субъектный ребенок, субъектное образование – это когда мы хотим раскрыть все лучшее в человеке, помочь найти свое предназначение. И ставим это во главу угла.
– Я вас слушаю, и мне все нравится, но остаются сомнения. Первое: вырастить субъект, автора своей жизни – не равно вырастить совестливого человека. Когда вы говорите о прекрасной жизни в «Школе Разума», где никто не берет чужого и все открыто, – это звучит утопично. Все люди с разной степенью морально–этической эластичности. Невозможно даже в свободном обществе, чтобы все были идеальными, скроенными по одному лекалу. Второе: мне не нравится система, которую описал Фуко. Но чтобы Монтессори не воспринималась как система, где дозволено все, нужно то, что вы называете совестью – внутренние ограничители, которые не позволят превратить урок в разброд и шатание, когда каждый встает, ходит, прерывает преподавателя. Для этого нужно, чтобы каждый субъект был зрелым. Чтобы он имел право встать без поднятия руки, но не пользовался им, когда сие неуместно. Возможно ли этого добиться?
– Этот вопрос я слышу постоянно. И он правильный. Но, во–первых, свобода не равна вседозволенности. Гуманная педагогика – это коридор. С одной стороны, мы делаем все, чтобы не сломать личность. С другой – мы не играем в попустительство. Рамки нужны. Просто рамки бывают разные, и их нужно уметь выстраивать.
Второе: да, нет гарантии, что все вырастут одинаково нравственными. Но есть выбор пути – во что мы, общество, верим. На мой взгляд, существует всего две веры. Первая: «Кто сильнее, тот и прав» – это то, чем живет общество сейчас. И вторая: «Любовь побеждает всё». (Я верю во второе). И с той позиции, которую мы выбираем, мы начинаем создавать все, что дальше будет называться обществом, государством, планетой.
Начать жить с ребенком в сотрудничестве – элементарно, но для многих недоступно. Мы на самом деле часто не знаем своих детей. И дети нас не знают. Надо слышать ребенка: почему он так делает, что сейчас проживает, чего боится, куда тянется. И да, мы все равно будем ошибаться – но это честный путь. Есть один прибор, который у каждого встроен бесплатно: сердце. Оно очень точно показывает, туда ты идешь или не туда.
Простой пример. В обычной школе ребенка форматируют с порога. Режим, звонки, «подними руку», оценки как кнут и пряник. Система прямо говорит: «Не будь другим». Чуть отклонился – наказание двойкой, вызов родителей, ярлык. Про какую субъектность и творчество можно говорить, если мы сразу задаем такую среду?
Представим: класс пишет контрольную. Ребенок показывает не лучший результат. Система не допускает, что он просто недозрел, она всех уравнивает: вывесит на видное место оценки, покажет место ученика в социальной иерархии. И на родительском собрании родителю покажут место их семьи.
Чем отличается гуманный подход? Мы разбираемся, что мешает ребенку найти максимально подходящую для него траекторию. Может, он чувствовал себя плохо. А может, эта задача поставлена перед ним преждевременно. Мы заботимся, чтобы он взял свой рубеж тогда, когда будет готов, потому что главное – не сломать его личность. В обычной школе это невозможно.
Можно взять пример из семьи. Двое детей, близнецы. Родились в одно время, казалось бы, должны быть копией друг друга. Но один учится сам, никто не знает, как он домашнее задание делает, – и он прекрасен. Другой – неудобный ребенок, ведет себя не так, школа это постоянно подчеркивает.
Как мы будем оценивать этих двух детей – один хороший, один плохой?
С точки зрения гуманной педагогики надо смотреть не на коротком, а на очень продолжительном отрезке. И тогда увидим: первый – замечательный – стал довольно посредственным инженером, максимум начальником отдела. А второй – хулиган (сразу вспоминаю Гафта и его замечательное стихотворение про хулиганов) – стал Высоцким, Есениным, знаменитым полководцем.
Поэтому мы ждем. Гуманная педагогика – это когда мы за человека и аккуратно ждем его взросления. Не значит, что мы сделаем его самым крутым, но сохраним в нем главное – взгляд человека на жизнь и воспитаем человеческое отношение ко всему вокруг и к самому себе.
– Как родителю распознать: это действительно период дозревания или лень, попустительство, апатия? Как эту грань нащупать?
– Элементарно, но для многих недоступно: начать жить с ребенком в сотрудничестве. Мы на самом деле часто не знаем своих детей. И дети нас не знают. Мы общаемся по функции: убери, не кроши, сделай уроки. Надо слышать ребенка: почему он так делает, что сейчас проживает, чего боится, куда тянется. И да, мы все равно будем ошибаться – но это честный путь. Есть один прибор, который у каждого встроен бесплатно, – сердце. Он очень точно показывает, туда ты идешь или не туда.
– Я вам честно скажу: я всю жизнь исповедовала ненасилие. Уважала личность ребенка, не ставила во главу угла оценки. Вырос эмпатичный, очень хороший человек, уважающий себя и других. Но есть ощущение, что я чего–то не додала, не научила, не привила способность к самоменеджменту и дисциплине и любовь к труду. И вот только в девятом классе он начал прилагать усилия в работе. А учеба – это труд. И в какой–то момент я начала думать: может, без дозы насилия никак?
– Я понимаю это чувство. Мы все выросли на авторитарной логике: надавил – получил. Это понятная схема. А опыта воспитания в свободе у человечества мало. Он требует времени и веры. Поэтому при тревоге мы хватаемся за знакомое: накричать, прижать, «чтоб понял». Но если авторитарная модель так прекрасно работает, почему мы видим вокруг то, что видим? Почему века жесткой школы не сделали среду нормальной? Я думаю так: чтобы самодисциплина росла изнутри, нужны условия шире школы. Нужна родительская позиция. Нужна социальная норма, где ты не бросаешь бутылку в кусты не потому, что штраф, а потому, что стыдно перед собой. Мы только учимся. И да, первые поколения будут несовершенными. Но если мы снова выберем путь «кто сильнее – тот прав», мы просто закольцуем историю.
– Можно же по–разному гайки закручивать.
– Это называется умение ставить рамки и создавать воспитательную среду.
– Если подвести итог – я хочу, чтобы то, о чем мы поговорили, не стало идеализацией – почему именно гуманная педагогика?
– Первое: я вижу, что все другие паттерны, которые общество испытало, не сработали. Мне доказательств искать не надо – я родился в советское время и вижу эволюцию. Второе: я вижу, что, если человек сам не хочет принимать законы нравственности, никакой палкой его не заставишь. И третье: я верю, что любое авторитарное взаимодействие уничтожает субъектность, уничтожает личность вместе со всеми ее прекрасными качествами – умением чувствовать, творить, ощущать себя и искать свое предназначение. Вопросы веры в том числе, потому что вера рождается у каждого по–своему. Поэтому меня не переубедить. Вопрос – как это воплотить? Как сделать переход от того, что есть, к тому, что мы хотим построить? Вот это вопрос, над которым работают все педагоги, вся гуманная среда.
Потому что это касается не только воспитания детей. Это касается взгляда на себя и свое поведение. Это касается того общества, которое формирует воспитательные образы. И это касается очень многих аспектов, на которые мы не смотрим. Но мы все сконцентрировались на ребенке. И все мерим с позиции многовекового авторитарного опыта.
– Но внешняя среда за пределами «Школы Разума» другая. Вы не боитесь, что, воспитывая свободных и мыслящих, вы усложняете им жизнь за воротами?
– Давайте представим, что из нашей среды выходит человек. Он гибкий, общительный, умеет договариваться. Он умный – потому что считывает, как устроен мир, а не просто выполняет команды. Он глубокий, у него есть внутренняя ось. Это не значит, что он «ромашковый» и слабый. Гуманное воспитание не противоречит силе – ни физической, ни духовной. Наоборот: ребенок должен взаимодействовать с живой средой, учиться быть в ней собой, отстаивать свое, не превращаясь в зверя. Тогда его не так–то просто переломать снаружи.
Меня всегда удивляет, как мы меряем ценность таких детей: «А выживет ли он в жестких условиях?» Странный тест. Есть масса примеров, когда именно люди с внутренним стержнем, с совестью, глубиной вытаскивали других в самых тяжелых обстоятельствах. И вообще, давайте честно: выходцы из творческой, тонкой среды – не слабые. Это те, на ком держатся семьи, культура, доверие, нормальные отношения. Если посмотреть, сколько сильных людей вышло из Монтессори–среды, список будет очень внушительный. Тот же Илон Маск – один из самых известных примеров. Сергей Брин, Джефф Безос. Так что задача не в том, чтобы закалить ребенка об бетон. Задача – вырастить человека, который в любой системе остается человеком.
Есть такое понятие – гуманный человек. Что такое вообще гуманность? Это не действие в прямом смысле, а некоторое состояние, из которого мы на все смотрим, оцениваем и действуем. Это состояние содержит три критерия: искренняя благодарность, абсолютное принятие и безусловная любовь.
Если попытаться это не просто понять головой, а сделать своей природой – тогда появляется шанс и самому стать гуманным, и формировать вокруг гуманный воспитательный образ. Это сложно, почти как заповеди: вроде все понятно, а попробуй проживи хотя бы на уровне мыслей. Но другого пути я для себя не вижу. Этим мы и занимаемся – через вопросы к себе, опыт и веру, что любовь побеждает всё.